Неточные совпадения
Чичиков поблагодарил хозяйку,
сказавши, что ему
не нужно ничего, чтобы она
не беспокоилась ни о чем, что, кроме постели, он ничего
не требует, и полюбопытствовал только знать, в какие
места заехал он и далеко ли отсюда пути
к помещику Собакевичу, на что старуха
сказала, что и
не слыхивала такого имени и что такого помещика вовсе нет.
— Я вам даже
не советую дороги знать
к этой собаке! —
сказал Собакевич. — Извинительней сходить в какое-нибудь непристойное
место, чем
к нему.
Губернаторша,
сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в другой конец залы
к другим гостям, а Чичиков все еще стоял неподвижно на одном и том же
месте, как человек, который весело вышел на улицу, с тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего
не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он, —
не платок ли? но платок в кармане;
не деньги ли? но деньги тоже в кармане, все, кажется, при нем, а между тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он позабыл что-то.
— Эх, оставил неприбранным такое дорогое убранство! —
сказал уманский куренной Бородатый, отъехавши от своих
к месту, где лежал убитый Кукубенком шляхтич. — Я семерых убил шляхтичей своею рукою, а такого убранства еще
не видел ни на ком.
— Ну, я пойду, —
сказал Тарантьев, надевая шляпу, — а
к пяти часам буду: мне надо кое-куда зайти: обещали
место в питейной конторе, так велели понаведаться… Да вот что, Илья Ильич:
не наймешь ли ты коляску сегодня, в Екатерингоф ехать? И меня бы взял.
— Смотри ты у меня! —
сказал он потом едко. — Молод, брат, востер очень! Я
не посмотрю, что ты генеральский: я те за вихор! Пошел-ка
к своему
месту!
Первой вечер по свадьбе и следующий день, в которой я ей представлен был супругом ее как его сотоварищ, она занята была обыкновенными заботами нового супружества; но ввечеру, когда при довольно многолюдном собрании пришли все
к столу и сели за первый ужин у новобрачных и я, по обыкновению моему, сел на моем
месте на нижнем конце, то новая госпожа
сказала довольно громко своему мужу: если он хочет, чтоб она сидела за столом с гостями, то бы холопей за оной
не сажал.
Городничий (делая Бобчинскому укорительный знак, Хлестакову).Это-с ничего. Прошу покорнейше, пожалуйте! А слуге вашему я
скажу, чтобы перенес чемодан. (Осипу.)Любезнейший, ты перенеси все ко мне,
к городничему, — тебе всякий покажет. Прошу покорнейше! (Пропускает вперед Хлестакова и следует за ним, но, оборотившись, говорит с укоризной Бобчинскому.)Уж и вы!
не нашли другого
места упасть! И растянулся, как черт знает что такое. (Уходит; за ним Бобчинский.)
Когда молодой князь подошел
к ней, она
сказала ему несколько слов, называя его вы, и взглянула на него с выражением такого пренебрежения, что, если бы я был на его
месте, я растерялся бы совершенно; но Этьен был, как видно, мальчик
не такого сложения: он
не только
не обратил никакого внимания на прием бабушки, но даже и на всю ее особу, а раскланялся всему обществу, если
не ловко, то совершенно развязно.
— Да, Петр Александрыч, —
сказал он сквозь слезы (этого
места совсем
не было в приготовленной речи), — я так привык
к детям, что
не знаю, что буду делать без них. Лучше я без жалованья буду служить вам, — прибавил он, одной рукой утирая слезы, а другой подавая счет.
Чувство умиления, с которым я слушал Гришу,
не могло долго продолжаться, во-первых, потому, что любопытство мое было насыщено, а во-вторых, потому, что я отсидел себе ноги, сидя на одном
месте, и мне хотелось присоединиться
к общему шептанью и возне, которые слышались сзади меня в темном чулане. Кто-то взял меня за руку и шепотом
сказал: «Чья это рука?» В чулане было совершенно темно; но по одному прикосновению и голосу, который шептал мне над самым ухом, я тотчас узнал Катеньку.
— Я
не высказываю своего мнения о том и другом образовании, — с улыбкой снисхождения, как
к ребенку,
сказал Сергей Иванович, подставляя свой стакан, — я только говорю, что обе стороны имеют сильные доводы, — продолжал он, обращаясь
к Алексею Александровичу. — Я классик по образованию, но в споре этом я лично
не могу найти своего
места. Я
не вижу ясных доводов, почему классическим наукам дано преимущество пред реальными.
— Ну, я рада, что ты начинаешь любить его, —
сказала Кити мужу, после того как она с ребенком у груди спокойно уселась на привычном
месте. — Я очень рада. А то это меня уже начинало огорчать. Ты говорил, что ничего
к нему
не чувствуешь.
«Нет, надо опомниться!»
сказал он себе. Он поднял ружье и шляпу, подозвал
к ногам Ласку и вышел из болота. Выйдя на сухое, он сел на кочку, разулся, вылил воду из сапога, потом подошел
к болоту, напился со ржавым вкусом воды, намочил разгоревшиеся стволы и обмыл себе лицо и руки. Освежившись, он двинулся опять
к тому
месту, куда пересел бекас, с твердым намерением
не горячиться.
— Вот оно, из послания Апостола Иакова, —
сказал Алексей Александрович, с некоторым упреком обращаясь
к Лидии Ивановне, очевидно как о деле, о котором они
не раз уже говорили. — Сколько вреда сделало ложное толкование этого
места! Ничто так
не отталкивает от веры, как это толкование. «У меня нет дел, я
не могу верить», тогда как это нигде
не сказано. А сказано обратное.
― Это Яшвин, ― отвечал Туровцыну Вронский и присел на освободившееся подле них
место. Выпив предложенный бокал, он спросил бутылку. Под влиянием ли клубного впечатления или выпитого вина Левин разговорился с Вронским о лучшей породе скота и был очень рад, что
не чувствует никакой враждебности
к этому человеку. Он даже
сказал ему между прочим, что слышал от жены, что она встретила его у княгини Марьи Борисовны.
Но когда, вернувшись с псарного двора, где, по словам его доезжачего, последние две гончие «окочурились», он встретил служанку, которая трепетным голосом доложила ему, что Мария, мол, Акинфиевна велели им кланяться, велели
сказать, что желают им всего хорошего, а уж больше
к ним
не вернутся, — Чертопханов, покружившись раза два на
месте и издав хриплое рычание, тотчас бросился вслед за беглянкой — да кстати захватил с собой пистолет.
Бывало, подойду
к болоту,
скажу: шарш! как искать
не станет, так хоть с дюжиной собак пройди — шалишь, ничего
не найдешь! а как станет — просто рада умереть на
месте!..
— Выпейте с нами, мудрец, — приставал Лютов
к Самгину. Клим отказался и шагнул в зал, встречу аплодисментам. Дама в кокошнике отказалась петь, на ее
место встала другая, украинка, с незначительным лицом, вся в цветах, в лентах, а рядом с нею — Кутузов. Он снял полумаску, и Самгин подумал, что она и
не нужна ему, фальшивая серая борода неузнаваемо старила его лицо. Толстый маркиз впереди Самгина
сказал...
— Зашел
сказать, что сейчас уезжаю недели на три, на месяц; вот ключ от моей комнаты, передайте Любаше; я заходил
к ней, но она спит. Расхворалась девица, — вздохнул он, сморщив серый лоб. — И — как
не вовремя! Ее бы надо послать в одно
место, а она вот…
— Поставят монументы, — убежденно
сказал он. —
Не из милосердия, — тогда милосердию
не будет
места, потому что
не будет наших накожных страданий, — монументы поставят из любви
к необыкновенной красоте правды прошлого; ее поймут и оценят, эту красоту…
— Ладно, — оставим это, — махнул рукой Дронов и продолжал: — Там, при последнем свидании, я
сказал, что
не верю тебе. Так это я — словам
не верю,
не верю, когда ты говоришь чужими словами. Я все еще кружусь на одном
месте, точно теленок, привязанный веревкой
к дереву.
Скотинин. То ль еще увидишь, как опознаешь меня покороче. Вишь ты, здесь содомно. Через час
место приду
к тебе один. Тут дело и сладим.
Скажу,
не похвалясь: каков я, право, таких мало. (Отходит.)
Я приближался
к месту моего назначения. Вокруг меня простирались печальные пустыни, пересеченные холмами и оврагами. Все покрыто было снегом. Солнце садилось. Кибитка ехала по узкой дороге, или точнее по следу, проложенному крестьянскими санями. Вдруг ямщик стал посматривать в сторону и, наконец, сняв шапку, оборотился ко мне и
сказал: «Барин,
не прикажешь ли воротиться?»
— Бедная, бедная моя участь, —
сказал он, горько вздохнув. — За вас отдал бы я жизнь, видеть вас издали, коснуться руки вашей было для меня упоением. И когда открывается для меня возможность прижать вас
к волнуемому сердцу и
сказать: ангел, умрем! бедный, я должен остерегаться от блаженства, я должен отдалять его всеми силами… Я
не смею пасть
к вашим ногам, благодарить небо за непонятную незаслуженную награду. О, как должен я ненавидеть того, но чувствую, теперь в сердце моем нет
места ненависти.
«Где же вы бывали?» — спрашивал я одного из них. «В разных
местах, —
сказал он, — и
к северу, и
к югу, за тысячу верст, за полторы, за три». — «Кто ж живет в тех
местах, например
к северу?» — «
Не живет никто, а кочуют якуты, тунгусы, чукчи. Ездят по этим дорогам верхом, большею частью на одних и тех же лошадях или на оленях. По колымскому и другим пустынным трактам есть, пожалуй, и станции, но какие расстояния между ними: верст по четыреста, небольшие — всего по двести верст!»
«А что, если б у японцев взять Нагасаки?» —
сказал я вслух, увлеченный мечтами. Некоторые засмеялись. «Они пользоваться
не умеют, — продолжал я, — что бы было здесь, если б этим портом владели другие? Посмотрите, какие
места! Весь Восточный океан оживился бы торговлей…» Я хотел развивать свою мысль о том, как Япония связалась бы торговыми путями, через Китай и Корею, с Европой и Сибирью; но мы подъезжали
к берегу. «Где же город?» — «Да вот он», — говорят. «Весь тут? за мысом ничего нет? так только-то?»
Я старался бить ее в те
места, где ей больнее, сломал хлыст и остатком хлыста стал бить по голове. Но Воронок все
не хотел скакать. Тогда я поворотил назад, подъехал
к дядьке и попросил хлыстика покрепче. Но дядька
сказал мне...
— Слава тебе Господи! — проговорила она горячим, проникновенным голосом и, еще
не садясь на
место и обратившись
к Николаю Парфеновичу, прибавила: — Как он теперь
сказал, тому и верьте! Знаю его: сболтнуть что сболтнет, али для смеху, али с упрямства, но если против совести, то никогда
не обманет. Прямо правду
скажет, тому верьте!
— В тесноте, да
не в обиде, —
сказал певучим голосом улыбающийся Тарас и, как перышко, своими сильными руками поднял свой двухпудовый мешок и перенес его
к окну. —
Места много, а то и постоять можно, и под лавкой можно. Уж на что покойно. А то вздорить! — говорил он, сияя добродушием и ласковостью.
Еще
не успели за ним затворить дверь, как опять раздались всё те же бойкие, веселые звуки, так
не шедшие ни
к месту, в котором они производились, ни
к лицу жалкой девушки, так упорно заучивавшей их. На дворе Нехлюдов встретил молодого офицера с торчащими нафабренными усами и спросил его о помощнике смотрителя. Это был сам помощник. Он взял пропуск, посмотрел его и
сказал, что по пропуску в дом предварительного заключения он
не решается пропустить сюда. Да уж и поздно..
— А, он хочет видеть во всей прелести? Пускай видит. Я писал, меня
не слушают. Так пускай узнают из иностранной печати, —
сказал генерал и подошел
к обеденному столу, у которого хозяйка указала
места гостям.
— Что? —
сказал тот, — это
не из наших. Кто же приделал голову
к этой мазне!.. Да, голова… мм… а ухо
не на
месте. Кто это?
— Но знаешь, какие стихи всего больше подействовали на меня? —
сказала Вера Павловна, когда они с мужем перечитали еще по нескольку раз иные
места поэмы: — эти стихи
не из главных
мест в самой поэме, но они чрезвычайно влекут
к себе мои мысли. Когда Катя ждала возвращения жениха, она очень тосковала...
— Мне было слишком больно, —
сказал он, — проехать мимо вас и
не проститься с вами. Вы понимаете, что после всего, что было между вашими друзьями и моими, я
не буду
к вам ездить; жаль, жаль, но делать нечего. Я хотел пожать вам руку и проститься. — Он быстро пошел
к саням, но вдруг воротился; я стоял на том же
месте, мне было грустно; он бросился ко мне, обнял меня и крепко поцеловал. У меня были слезы на глазах. Как я любил его в эту минуту ссоры!» [«Колокол», лист 90. (Прим. А. И. Герцена.)]
— Для людей? — спросил Белинский и побледнел. — Для людей? — повторил он и бросил свое
место. — Где ваши люди? Я им
скажу, что они обмануты; всякий открытый порок лучше и человечественнее этого презрения
к слабому и необразованному, этого лицемерия, поддерживающего невежество. И вы думаете, что вы свободные люди? На одну вас доску со всеми царями, попами и плантаторами. Прощайте, я
не ем постного для поучения, у меня нет людей!
Он взошел
к губернатору, это было при старике Попове, который мне рассказывал, и
сказал ему, что эту женщину невозможно сечь, что это прямо противно закону; губернатор вскочил с своего
места и, бешеный от злобы, бросился на исправника с поднятым кулаком: «Я вас сейчас велю арестовать, я вас отдам под суд, вы — изменник!» Исправник был арестован и подал в отставку; душевно жалею, что
не знаю его фамилии, да будут ему прощены его прежние грехи за эту минуту —
скажу просто, геройства, с такими разбойниками вовсе была
не шутка показать человеческое чувство.
В это время Аринин стал поправлять огонь и задел белку. Она упала. Стрелок поставил ее на прежнее
место, но
не так, как раньше, а головой вниз. Солон засуетился и быстро повернул ее головой кверху. При этом он
сказал, что жарить белку можно только таким образом, иначе она обидится и охотнику
не будет удачи, а рыбу, наоборот, надо ставить
к огню всегда головой вниз, а хвостом кверху.
Да и эти 9 % относятся исключительно
к школьному возрасту, так что о взрослой сахалинской женщине можно
сказать, что она грамоте
не знает; просвещение
не коснулось ее, она поражает своим грубым невежеством, и, мне кажется, нигде в другом
месте я
не видел таких бестолковых и мало понятливых женщин, как именно здесь, среди преступного и порабощенного населения.
— В экипаж посадил, —
сказал он, — там на углу с десяти часов коляска ждала. Она так и знала, что ты у той весь вечер пробудешь. Давешнее, что ты мне написал, в точности передал. Писать она
к той больше
не станет; обещалась; и отсюда, по желанию твоему, завтра уедет. Захотела тебя видеть напоследях, хоть ты и отказался; тут на этом
месте тебя и поджидали, как обратно пойдешь, вот там, на той скамье.
— По разным
местам разъезжал, —
сказал Петр Степаныч. — В Москве проживал, в Петербурге, у Макарья побывал на ярманке.
К тому же недосуги у меня разные случились, дела накопились… А вы, однако,
не сказали ли кому, что свадьбу Прасковьи Патаповны мы с Сеней состряпали?
— Кондрашка! — равнодушно ответил врач, укладывая ланцеты. — Федулов, —
сказал он, обращаясь
к фельдшеру, — ступай в дом пациента, там и останешься, будешь дежурить у кровати… А что Карл Хрестьяныч, дома?.. — спросил он потом у будочника Маркелова, пришедшего на
место не столько ради порядка, сколько из любопытства.
Потерпев неудачу в прикладных науках, он сразу перешел
к метафизике. Однажды он очень самоуверенно и таким тоном, после которого
не оставалось никаких возражений, заявил Любке, что бога нет и что он берется это доказать в продолжение пяти минут. Тогда Любка вскочила с
места и
сказала ему твердо, что она, хотя и бывшая проститутка, но верует в бога и
не позволит его обижать в своем присутствии и что если он будет продолжать такие глупости, то она пожалуется Василию Васильевичу.
— Так… Так будет, —
сказала Никитишна. — Другой год я в Ключове-то жила, как Аксиньюшка ее родила. А прошлым летом двадцать лет сполнилось, как я домом хозяйствую… Да… Сама я тоже подумывала, куманек, что пора бы ее
к месту.
Не хлеб-соль родительскую ей отрабатывать, а в девках засиживаться ой-ой нескладное дело. Есть ли женишок-от на примете, а то
не поискать ли?
— И откуда такую песню занес ты
к нам, Василий Борисыч? — с умилением
сказала она. — Слушаешь,
не наслушаешься… Будь каменный, и у того душа жалостью растопится… Где, в каких
местах научился ты?
— Тебе бы того старца напоить, накормить и всем упокоить, —
сказала она, — а пустых речей с ним
не заводить… Да, друг, — немного помолчав,
сказала Манефа, обращаясь
к Василью Борисычу, — недолго, недолго пожить нам в обителях!.. Запустеет свято
место!..
—
Не исправник ли, чтоб ему пусто было, аль
не становой ли? — с досадой
сказал Патап Максимыч, вставая с
места и направляясь
к двери. — Вот уж, поистине, незваный гость хуже татарина.
—
Не диковина, а чудное Божие дело, —
сказал на то грамотей. — Те столбы, что в небе «багрецами наливаются», сходятся и расходятся,
не другое что, как праведных молитва… Кто таковы те праведники, в коем
месте молятся, нам, грешным, знать
не дано, но в поучение людям, ради спасения душ наших, всякому дано телесными очами зрети, как праведная молитва
к Богу восходит…
Тихой радостью вспыхнула Дуня, нежный румянец по снежным ланитам потоком разлился. Дóроги были ей похвалы Аграфены Петровны. С детства любила ее, как родную сестру, в возраст придя, стала ее всей душой уважать и каждое слово ее высоко ценила.
Не сказала ни слова в ответ, но, быстро с
места поднявшись, живо, стремительно бросилась
к Груне и, крепко руками обвив ее шею, молча прильнула
к устам ее маленьким аленьким ротиком.
— Получай — вот тебе тысяча двести, —
сказал Патап Максимыч, подвигая
к сестре деньги. — За Настю только хорошенько молитесь… Это вам от нее, голубушки… Молитесь же!.. Да скорей покупай; места-те, знаю их, хорошие
места, земли довольно. А строиться зачнешь — молви. Плотникам я же, ради Настасьи, заплачу… Только старый уговор
не забудь: ни единому человеку
не смей говорить, что деньги от меня получаешь.